четверг, 3 августа 2017 г.

Ирина Литманович. Тонкая ручная работа.



На сайте Ирины Литманович можно узнать, каких наград удостоились ее фильмы.
 2005  «Хеломские обычаи» (по стихотворению О.Дриза).
Первая премия “Premio Simona Gesmundo Corti d’Animazione 2007”, Четраро, 2007, Италия «За превосходное» использование метода перекладной анимации, за мягкость и ироничность обращения к темам прошлого (памяти и корней)».
Серебряный Варшавский Феникс фестиваля «Jewish motifs», Варшава, 2006.
Третья премия на фестивале студенческих и дебютных фильмов «Св.Анна», Москва, 2006.
Диплом «За юмор и абсурд» на международном анимационном фестивале «КРОК», Россия, 2006.
Фильм находится в коллекции “Fondazione Cineteca Italiana”, Милан, Италия
Фильм был показан в Государственном Кремлевском Дворце на церемонии вручения ежегодной премии «Человек года — 5768«, Москва 2008.
Публикации о фильме:

2010   «Домашний романс»
Почётный приз «Слон» гильдии киноведов и кинокритиков России « За чистоту помыслов и воплощения», диплом Суздальского фестиваля «За музыкальную атмосферу фильма».
Номинация на национальную кинематографическую премию Ника, Москва, 2012 г.

Там же можно посмотреть ее акварели, книжные иллюстрации, прикладную графику. Например, «Еврейский календарь 5772г».

Ирина Литманович. «Еврейский календарь 5772г. Сентябрь», 2011. 
Ирина Литманович. «Еврейский календарь 5772г. Январь», 2011. 
Ирина Литманович. «Еврейский календарь 5772г. Август», 2011.
Иллюстрации с сайта http://litmanovich.createout.me/evreyskiy-kalendar-5772g/
Влияние Юрия Норштейна на фильмы Литманович безусловно. Причем, не только в технике перекладки или графическом характере персонажей, генетически восходящих к Волчку из «Сказки сказок» и Акакию Акакиевичу из «Шинели», кругло вырезанных неострыми ножницами из волокнистой бумаги. Влияние это сказывается и в особенностях драматургии, и в лирическом тонусе, и в отношении автора к маленькому кукольному мирку, который она создает с такой тщательностью. Отношение в высшей степени любовное. Но хочется уточнить адрес этой интенции.
Любовь обращена, во-первых, на жизненный и художественный опыт самого автора, на бесчисленные, бережно хранимые детали-воспоминания. Здесь и дом детства со всей его обстановкой, здесь и энграммы жестов, движений, явлений, звуки, цвето-световые эффекты, музыкальные, литературные, кинематографические впечатления. Это, разумеется, прекрасно и заражает зрителя таким же умилением ностальгии.
Во-вторых, автора  занимают собственные творения, созданные при помощи бумаги, краски, цветных карандашей и ножниц. В этом есть что-то от самозабвения ребенка, играющего в куклы. Чудесное состояние, предваряющее творчество, пока накапливающее силу  в разнообразном опыте мелкой моторики и в ненасытном обустройстве кукольных мирков крошечными подобиями вещей большого мира.
И, наконец, автор сердечно любит свое искусство. Точнее, ту область анимации, которую открыл и разработал Юрий Норштейн. Я имею в виду даже не технику бумажной перекладки. Она существовала и до Норштейна. В фильмах Норштейна доведен  до предела совершенства симбиоз графической двухмерности и эстетики трехмерного (театра, кино, инсталляции). Техника становится настолько изощренной, что возникает риск: выдержит ли она серьезный объем мысли. Настроение – да. Цепочку метафор и культурных аллюзий – безусловно. Грациозное обаяние сродни хореографическому или фотографическому – еще как. Но бесконечно-подробные, фантастически-тонкие движения бумажных пальчиков Акакия Акакиевича, щепоткой сомкнутых вокруг бумажного перышка, сгоняющих с бумажной дернувшейся щечки бумажную муху, вытирающих подвижный бумажный носик и снимающих бумажный нагар с бумажной свечки, - это еще не гоголевская «Шинель». Чтобы стать «Шинелью», всему этому нужен, кроме финансовой поддержки Министерства, какой-то художественный ингредиент, способный превратить ворох бисера в монолит.
Ирина Литманович нижет бисер и в этом искусстве она опередила многих.
Сейчас не стоит рассуждать о «мягкости и ироничности обращения к темам прошлого (памяти и корней)» в «Хеломских обычаях» по мотивам Овсея Дриза. О «чистоте помыслов и воплощения» в «Домашнем романсе». О «душевном сотрясении юности, когда счастье срывается с невидимой нитки, уносясь в небо» в «Облаках ручной работы».  Это все само собой разумеется.  Меня занимает баланс деталей и целого. В «Хеломских обычаях» целое уже было задано небольшим текстом Дриза. Но и там есть крошечная детальная пауза, попадая в которую, я забываю о мягкости памяти и корней: Мудрец, один из семи, поигрывает пальцами по столу в задумчивости. И движение этих четырех бумажных пальчиков… Читай пассаж выше. На какой-то момент я выныриваю из поэтического сюжета, чтобы подумать: ишь ты, как сделано! А это не совсем честно в отношении сюжета.
 В «Домашнем романсе»  ишь-ты-как-сделано не сходит с кадра. Литманович создает серии тончайших подробностей -
в жестах персонажей: перебирает пальцами по клавишам фортепьяно; вдевает нитку в иголку и ссучивает узелок на конце нитки; обмеряет портновским сантиметром дочку и записывает крошечным карандашиком в крошечную тетрадку цифры, причем, карандашик, оставленный на страничке, скатывается к срединному сгибу; поднявшись на табуретку,  вкручивает в электросчетчик исправленную пробку, и затем аккуратно, не пропуская ни одного жизнеподобного положения тела, спускается с табуретки, не забыв дунуть на уже ненужную свечку и т. д.



в вещах и вещичках, обставляющих общие места советской провинциальной культуры 1980-х:


в световых явлениях, оживляющих кадр до степени кинематографического.





Столь же насыщен конкретикой звукоряд фильма: вибрирующий свист настройки лампового приемника, архивный «голос Америки из Вашингтона», тонкие звуки дома - шипение утюга, плеск воды, шуршание, поскрипывание; «два двадцать» продавщицы в сельпо и «мне колбаски чайной граммчиков триста», и «маленькой елочке холодно зимой» в сбивчивом детском исполнении…
Обаяние этих узнаваемых и разделяемых впечатлений, несомненно, сильно. Но все время ждешь, что виртуозно составленная из деталей интродукция закончится и начнется, наконец, Тема. Так интенсивно ждешь и жаждешь Темы, что поневоле начинаешь сочинять ее сам. Из «голоса Америки», из очереди в сельпо, из жестокости соседских девчонок, почему-то не желающих играть с маленькой Ирой (ведь фильм автобиографичный, как я понимаю), из задумчивости интеллигентного папы, перебирающего клавиши старого фортепьяно. Но принуждать изображение не хочется, а оно навстречу не идет – мягко ускользает в «атмосферность».
«Облакам ручной работы» в это отношении повезло. По крайней мере, две из пяти новелл сняты по рассказам И. Хилова «Машина и парашют» и Ю. Роста «Кто что несет». Хотя, честно сказать, экранизированные, они мало отличаются  от фабул, придуманных художником Евгением Васкевичем и Ириной  Литманович. Так же лирически-расплывчаты, так же полны многозначительных метафор и точно так же ослаблены изобилием конкретных деталей и деталек.
«Пять новелл про любовь. Пять шагов, длиною в жизнь. Дети в песочнице и трехлитровая банка с бабочкой. Душевное сотрясение юности — счастье срывается с невидимой нитки, уносясь в небо. Поиск и обретение гармонии в зрелые годы. Он переносит на остров облака, словно надувные шары на веревочках. Она пришивает перешеек, чтобы Он мог вернуться. Повседневная проза… небожителей. В последней новелле одинокий старик выпивает водочку, чокаясь с фотографией умершей жены. В финале наденет ее тапочки, возьмет в грубые руки вязанье, зашелестит спицами…» (http://bujhm.livejournal.com/645286.html)
Не глядя, заскучаешь: так много здесь исхоженных общих мест. Когда же начнешь смотреть, целое сюжета распадается на множество прелестных картинок,  миниатюрных и подробных, кропотливо прорисованных, с крохотными скамеечками,  чемоданчиками, крыночками на плетне (плетенёчке?), саночками, шкафчиками, диванчиками, стеклянными трехлитровочками и номерками на стенах домиков.








Эта тонкая ручная работа вызывает восхищение мастерством и прилежанием. И только.