суббота, 9 мая 2015 г.

"Трудно быть богом"
































Не так-то легко смотреть некоторые фильмы. На днях я с содроганием наткнулась на чудовищные кадры «Сало или Сто дней Содома», включенные  в «Пазолини» Абеля Феррары. Право, все рискованные сцены, сочиненные Феррарой – это такое художественное детство по сравнению с холодным мерзостным ужасом, вынесенным самим ППП на первый план.
Странно смеяться на «Кин-дза-дза» Данелии. Хотя смеешься, по инерции реагируя на имидж режиссера, снявшего в свое время «Я шагаю по Москве», «Не горюй!» и «Мимино». Видишь, что происходит на самом деле страшноватое, мучительное, что факир, искусно веселивший почтенную публику, на этот раз с хрустом протыкает себе ладони мешочной иглой. И не веришь глазам своим.
Страшно возвращаться к «Иди и смотри».
Тяжко смотреть «Трудно быть богом». В одиночку – вообще никак. С чужими – не дай бог. Не могу представить, как это было бы, когда Герман возьмется меня пластовать на ремни и топить в отхожем месте, а веселая компания в зале будет похохатывать, хрустя попкорном.
Нет, только с друзьями.
Очень хотелось бы переработать животное чувство, вызываемое фильмом Германа (буквально - животное, перекатывающееся тошным клубком то к горлу, то в низ слабеющего тела) в эстетическое переживание. Хотелось бы выдрать дискурс из склизкой, зловонной, спутанной, сбитой в колтун материи фильма. Не выдирается, потому что его там нет.   Фабула Стругацких тщательно «затоптана», по выражению самой Светланы Кармалиты. Диалоги и реплики сведены по большей части к мычанию, вою, поскуливанию. Как дико звучит здесь:
Гул затих, я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку… -  
- сграбастав аркатанца за виски и вбивая в него первые попавшиеся человеческие слова, как осиновые колья.
Герман семь лет работал над звуковой партитурой фильма. Шесть лет – над визуально-пластическим рядом. Как  можно было тринадцать лет контролировать и удерживать состояние агонии – ума не приложу.
А между тем иного в фильме я не вижу.
Не буду упрощать систему доказательств, собирая более отвратительные на взгляд кадры германовского фильма. Выдранные из контекста, они покажутся дешевым эпатажем. Увиденные в фильме, уже не забудутся. Тут дело не в распоротой утробе, из которой скользят в жидкую грязь внутренности. Дело в утробности самого существования. Нет просвета.









Я не знаю, как выглядел режиссерский набросок «Трудно быть богом» в 1968-м году, когда Герман впервые замахнулся на повесть Стругацких.  Я видела «Проверку на дорогах» (1971), ее черно-белые,  широко и свободно раскрытые мизансцены, крупные планы, ясно и просторно обведенные небом, лесным ландшафтом, снегами. Я видела «Моего друга Ивана Лапшина», городские площади с фанерными триумфальными арками, пристани, похожие на античный  проскениум,  трамвай с оркестром на открытой платформе. И если в «Хрусталеве» была уже утробная жуткая сцена в милицейском «воронке», ее мерзость была отчасти снята полетным, свободным финалом.
В «Трудно быть богом»  физиологическая жуть пропитывает все от начала до конца. Из этого выделан фильм. Из тоскливой незащищенности мягкого человечьего подбрюшья, из беспомощности носоглотки, мочеполовой системы, кишечника. Из мучительной, как во сне, невозможности интимного, укромного, достойного отправления телесных нужд. Так чувствует себя существо, распластанное в реанимационной палате, на ложе смерти или отданное насильнику.
Редкий случай, когда фильм питается из столь глубоких, интимных  источников боли и страдания, близко подошедшей смерти.
«Сало, или Сто дней Содома», «Кин-дза-дза», «Иди и смотри»… Быть может, «Сатирикон» Феллини. «Трудно быть богом» в их ряду.
Я  полагаю неделикатным входить в обстоятельства личной жизни А. Ю. Германа в эти последние тринадцать лет его жизни. Да это и не нужно. Я вижу.
Есть фильмы-послания, включенные в бесконечный и безмерный культурный дискурс. Есть фильмы-агонии. Смотреть их все равно, что держать за руку  умирающего или человека, перемогающего нестерпимую боль.
Опыт, который передает мне напоследок Герман, трагичен. Но трагичен  в великолепном масштабе ренессансной трагедии, где кромешный ад земных страданий возгоняется в степень Возвышенного искусством драматурга.
Так и здесь возвышенно-благородное превозмогает аркатанскую мерзость бликом на чеканном металле, отливом белейшей шелковой рубашки, искусными стежками на платке, строкой поэта, сиянием клинка, мелодическим созвучием, а пуще – актерской статью, операторской изысканностью, демиургической мощью режиссера.